«Интернет — это уже не роскошь»: как российские подростки живут в условиях блокировок и мобильных отключений

Сильнее всего масштабные ограничения в российском интернете ощущают подростки. Для них сеть — это не дополнение к жизни, а базовая инфраструктура: средство общения, развлечений и учебы. Подростки из разных регионов России рассказывают, как блокировки, «белые списки» и мобильные шатдауны повлияли на их повседневность, образование и планы на будущее.

За последний год ограничения стали чувствоваться гораздо сильнее. Постоянно присутствует ощущение изоляции, тревога и раздражение. Тревожно, потому что неясно, какие сервисы завтра перестанут работать. Раздражает то, что решения принимают люди, для которых интернет не играет такой роли, как для нас. Вводя все новые запреты, они сами подрывают доверие к себе.

Блокировки напрямую влияют на мою жизнь. Когда появляются сообщения об угрозе с воздуха, мобильный интернет на улице просто перестает работать — ни с кем не связаться. Я пользуюсь альтернативным мессенджером, который работает без VPN, но часть производителей устройств помечает его как небезопасный, и это пугает. Тем не менее продолжаю им пользоваться, потому что на улице часто нет других вариантов связи.

Почти всегда приходится переключать VPN: включить, чтобы зайти в TikTok, выключить — чтобы открыть VK, потом снова включить для YouTube. Это постоянное щелканье туда‑сюда ужасно выматывает. К тому же блокируют и сами VPN‑сервисы, поэтому мы все время вынуждены искать новые.

Отдельная проблема — видеоплатформы. Я выросла на YouTube, это мой главный источник информации. Когда его стали замедлять, было ощущение, что у тебя забирают часть жизни. Но я по‑прежнему получаю оттуда новости и лонгриды, плюс много чего смотрю в привычных мессенджерах.

С музыкальными сервисами ситуация похожая. Речь даже не столько о блокировке приложений, сколько о пропаже отдельных треков из‑за новых законов. Постоянно приходится искать музыку на других платформах. Раньше я слушала «Яндекс Музыку», теперь нередко открываю SoundCloud или пытаюсь как‑то оплачивать зарубежные стриминги.

Иногда блокировки напрямую мешают учебе — например, во время работы по «белым спискам». Однажды у меня вообще не открывался сайт «Решу ЕГЭ».

Особенно обидно было, когда заблокировали Roblox. Многие просто не понимали, как теперь туда заходить. Для меня это была важная часть социализации: там появились друзья, с которыми мы потом вынужденно перебрались в мессенджеры. Roblox у меня и сейчас еле работает даже с VPN.

При этом сказать, что у меня радикально сузился доступ к информации, я не могу — при желании почти все удается посмотреть. И нет ощущения, что медиаполе стало полностью закрытым. Наоборот, в TikTok и Instagram, кажется, стало больше общения с людьми из других стран. Если в 2022–2023 годах российский сегмент был больше замкнут в себе, то сейчас я постоянно натыкаюсь на контент, например, из Франции и Нидерландов. Наверное, потому, что люди чаще целенаправленно ищут зарубежные ролики. Сначала было непонимание, а сейчас появляется больше разговоров о мире и попыток наладить диалог.

Для моего поколения обход блокировок — базовый навык. Все пользуются сторонними сервисами и почти никто не хочет переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, где будем общаться, если отключат вообще все, доходило до идей с перепиской через Pinterest. Старшему поколению проще смириться и перейти в доступный сервис, чем разбираться с обходами.

При этом я не думаю, что мое окружение легко вышло бы на акции протеста против блокировок. Обсуждать — да, но переходить к действиям страшно из‑за рисков. Пока это только разговоры, страх не такой сильный.

В школе нас пока не заставляют переходить в государственный мессенджер, но есть опасения, что давление начнется при поступлении в вуз. Однажды мне все же пришлось установить «Макс», чтобы получить результаты олимпиады. Я указала там вымышленную фамилию, запретила доступ к контактам, забрала результаты и сразу удалила приложение. Если снова придется им пользоваться, постараюсь максимально ограничить объем личных данных.

Надежды на отмену ограничений есть, но, судя по тому, что происходит сейчас, скорее всего, будет только сложнее. Все чаще говорят о новых мерах и идеи полностью перекрыть VPN. Есть ощущение, что искать обходные пути будет тяжелее. Вероятно, придется переходить на VK или обычные SMS, пробовать другие приложения. Это непривычно, но, думаю, я смогу адаптироваться.

Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь следить за новостями и за тем, что происходит в мире, смотрю познавательные форматы и авторские интервью. Кажется, даже в нынешних условиях можно найти себя в профессии — не обязательно заниматься политической журналистикой.

Планирую работать в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть сильная привязанность к родной стране. Возможно, если случится что‑то совсем масштабное, вроде глобального конфликта, я задумаюсь о переезде. Сейчас таких планов нет. Я понимаю, что ситуация сложная, но верю, что смогу приспособиться. Важно хотя бы то, что у меня появилась возможность об этом вслух рассказать.

Сейчас для меня главный центр жизни — телеграм: там и новости, и друзья, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. При этом нельзя сказать, что нас полностью «отрезали» от интернета: почти все научились пользоваться обходами. Это уже рутина — и для школьников, и для родителей, и для учителей. Я даже думал поднять собственный сервер, чтобы не зависеть от чужих VPN, но пока до этого не дошло.

Тем не менее блокировки ощущаются постоянно. Например, чтобы послушать музыку на недоступном в России сервисе, приходится сначала включать один сервер, потом другой. А когда нужно зайти в банковское приложение, приходится полностью выключать VPN — оно с ним не работает. Ты все время дергаешься между настройками.

С учебой тоже возникают проблемы. В нашем городе мобильный интернет отключают почти каждый день: в такие моменты не работает электронный дневник — его нет в «белых списках». Бумажных дневников уже давно нет, и ты просто не можешь посмотреть домашнее задание. Мы обсуждаем учебу в школьных чатах в телеграме, там же смотрим расписание. Но когда мессенджер «отваливается» через раз, сделать это трудно. В итоге можно легко получить плохую оценку просто потому, что ты не знал, что задано.

Самое странное — официальные объяснения. Говорят, что все делается ради борьбы с мошенниками и ради безопасности, но при этом в новостях регулярно появляется информация о мошенниках, которые отлично чувствуют себя в «разрешенных» сервисах. Непонятно, в чем тогда смысл таких ограничений. Еще меня очень задели заявления местных чиновников в духе: «Вы сами виноваты, делаете слишком мало, поэтому свободного интернета у нас не будет». Это очень давит.

С одной стороны, ко всему привыкаешь и постепенно начинаешь относиться без особых эмоций. С другой — в отдельные моменты все это дико раздражает: включать VPN, прокси и прочие обходы только для того, чтобы кому‑то написать или поиграть.

Самое тяжелое — осознание, что нас постепенно отрезают от внешнего мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса, и сейчас связаться с ним стало гораздо сложнее. В такие моменты ощущаешь уже не просто бытовые неудобства, а именно изоляцию.

Про призывы выйти на акции 29 марта я слышал, но участвовать не планировал. Кажется, что многие просто испугались, и в итоге ничего не произошло. Мое окружение — в основном подростки до 18 лет. Они сидят в Discord, играют, общаются, живут в своем онлайне. Им совсем не до политики, и вообще есть ощущение, что все это «не про нас».

Глобальных планов на будущее я не строю. Заканчиваю 11‑й класс, хочу просто куда‑то поступить. Специальность выбрал прагматично — гидрометеорология: лучше всего знаю географию и информатику. Но есть тревога, что можно не пройти из‑за льгот и квот для тех, чьи родственники участвуют в военных действиях. После учебы планирую зарабатывать скорее в бизнесе, чем по профессии — через связи.

Когда‑то я думал о переезде, например в США. Сейчас максимум, о чем задумываюсь, — Беларусь: ближе и проще. Но в целом я бы предпочел остаться в России — здесь понятен язык, привычные люди, своя среда. За границей сложнее адаптироваться. Наверное, я бы решился уехать только при личных рисках — если бы, условно, меня официально объявили нежелательным человеком.

За последний год, по моим ощущениям, в стране стало хуже, и дальше, вероятно, будет еще жестче. Пока не произойдет что‑то серьезное — «сверху» или «снизу», — это вряд ли изменится. Люди недовольны, обсуждают это, но до действий дело почти не доходит. И я их понимаю: всем страшно.

Если представить, что в какой‑то момент полностью перестанут работать VPN и все обходы, жизнь изменится радикально. Это будет уже не жизнь, а существование. Но люди и к этому, наверное, со временем привыкнут.

Мессенджеры и онлайн‑сервисы давно перестали быть чем‑то «дополнительным» — это минимум, без которого не обходится ни один день. Очень неудобно, когда для обычного входа в привычные приложения нужно каждый раз что‑то включать и переключать, особенно если ты не дома.

Эмоционально это в первую очередь раздражает, но еще и тревожит. Я много занимаюсь английским, общаюсь с людьми из других стран. Когда они спрашивают о ситуации в России и о том, почему нам для каждого приложения нужен VPN, становится странно: где‑то в мире люди вообще не знают, что это такое и зачем он нужен.

За последний год особенно ощутимыми стали отключения мобильного интернета. Бывает, выходишь из дома — и у тебя просто нет сети: не работает не отдельное приложение, а вообще все. На обычные дела уходит больше времени. У меня не всегда все подключается с первого раза, приходится переходить во VK или другие соцсети, но ведь не у всех, с кем я общаюсь, там есть аккаунты. В итоге, как только выхожу из дома, общение нередко просто обрывается.

VPN и другие обходы тоже работают нестабильно. Иногда есть буквально минута, чтобы что‑то сделать, — запускаешь подключение, а оно не срабатывает ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.

Подключение VPN уже стало полностью автоматическим действием. Его можно включить одним нажатием, даже не заходя в само приложение, и я уже не отслеживаю этот процесс — просто нажимаю и все. Для телеграма дополнительно появились прокси и отдельные серверы, поэтому у меня отработана схема: сначала проверяю прокси, если не подключается — отключаю его и включаю VPN.

Точно по такой же схеме приходится действовать и с играми. Мы с подругой, например, играли в Brawl Stars — игру отключили, и на айфоне мне пришлось специально настраивать DNS‑сервер. Теперь, если хочется поиграть, я привычно захожу в настройки, включаю нужный DNS и только потом запускаю игру.

Учебе все это серьезно мешает. На YouTube огромное количество обучающих роликов; я готовлюсь по обществознанию и английскому к олимпиадам и часто включаю лекции фоном. Обычно делаю это с планшета, и там видео либо долго грузятся, либо не открываются вообще. Приходится думать не о том, что нужно выучить, а о том, как вообще пробиться к нужному материалу. На российских платформах вроде RuTube тех лекций, которые мне нужны, просто нет.

Из развлечений я смотрю блоги на YouTube, в том числе о путешествиях. Люблю американский хоккей — раньше нормальных русскоязычных трансляций практически не было, только записи. Теперь находятся люди, которые «ловят» эти трансляции и переводят на русский, так что смотреть все‑таки можно, пусть и с задержкой.

Подростки обычно гораздо лучше разбираются в обходах блокировок, чем взрослые, но многое зависит от мотивации конкретного человека. Людям старшего возраста иногда сложно освоить даже базовые функции телефона, не говоря уже о прокси и прочем. Родители часто просто просят детей настроить им VPN и объяснить, как им пользоваться. Среди моих сверстников почти все уже научились обходить ограничения: кто‑то программирует и пишет свои решения, кто‑то узнает о рабочих способах от друзей.

Если завтра перестанет работать вообще все, это будет кошмар. Я даже не представляю, как тогда общаться с некоторыми людьми. С кем‑то из соседних стран еще можно попытаться что‑то придумать, но как быть с друзьями из Англии или других далеких мест — непонятно.

Будет ли дальше сложнее обходить ограничения, сказать трудно. С одной стороны, могут заблокировать еще больше сервисов и VPN. С другой — всегда появляются новые технические решения. Раньше многие даже не задумывались о прокси, а сейчас они стали совершенно массовыми. Самое главное — чтобы всегда оставались люди, готовые придумывать новые способы обхода.

Я слышала о протестах против блокировок, но ни я, ни мое окружение к участию в таких акциях не готовы. Нам еще учиться здесь, кому‑то жить всю жизнь, и все боятся, что одно такое участие может закрыть множество возможностей. Особенно страшно, когда видишь примеры девушек примерно моего возраста, которые после акций вынуждены уезжать и начинать жизнь с нуля в другой стране.

Я думаю об учебе за рубежом, хотя бакалавриат хотела бы закончить здесь. Детская мечта — пожить в другой стране, поэтому я много занималась языками. Хочется понять, как это — по‑настоящему жить по‑другому.

При этом я очень хотела бы, чтобы именно в России ситуация с интернетом и в целом с свободой доступа к информации изменилась к лучшему. Люди не могут искренне хорошо относиться к войне, особенно когда туда уходят их родственники.

Снаружи все это выглядит странно. Формально нам объясняют отключения ссылками на «внешние причины», но по тому, какие именно сервисы блокируются, понятно, что речь в том числе о попытках закрыть людям возможность обсуждать проблемы. Иногда я просто сижу и думаю: неужели все настолько плохо? Мне 18, я взрослею, но не понимаю, что будет дальше. Шучу, что через несколько лет останется только голубиная почта, но в глубине души надеюсь, что когда‑нибудь это закончится.

В повседневной жизни блокировки очень заметны. Мне уже пришлось сменить множество VPN — они перестают работать один за другим. Выходишь гулять, хочешь включить музыку — и выясняется, что нужных треков в российском сервисе просто нет. Чтобы послушать именно их, нужно запускать VPN, открывать YouTube и держать экран включенным. В итоге я стала реже слушать некоторых исполнителей — каждый раз проходить этот путь откровенно лень.

С общением пока все более‑менее. С частью знакомых мы переписываемся во VK — до всех этих событий я почти не пользовалась этой соцсетью, потому что просто не застала ее «золотой век». Пришлось адаптироваться. Но сама платформа мне не очень нравится: заходишь — а там в ленте случайные жесткие видео, какая‑то странная агрессия.

Учеба тоже страдает. На уроках литературы онлайн‑книги часто просто не открываются, приходится идти в библиотеку и искать печатные версии. Это сильно замедляет процесс: доступ к многим материалам стал гораздо сложнее.

Особенно тяжело с дополнительными онлайн‑занятиями. Преподаватели часто бесплатно занимались с учениками через мессенджеры. В какой‑то момент все это сломалось: созвоны срывались, никто не понимал, каким сервисом теперь пользоваться. Постоянно появлялись новые приложения, малоизвестные мессенджеры. В итоге у нас сейчас три параллельных чата — в телеграме, WhatsApp и VK, и каждый раз приходится выяснять, что из этого сейчас хоть как‑то работает, чтобы просто спросить домашку.

Я готовлюсь поступать на режиссуру. Когда дали список литературы, выяснилось, что найти многие книги крайне сложно. Речь о зарубежных теоретиках XX века: их нет ни в «Яндекс Книгах», ни в других привычных сервисах. Иногда можно что‑то отыскать на маркетплейсах, но по сильно завышенной цене. Недавно я прочитала, что под запрет могут попасть и некоторые современные зарубежные авторы, которых как раз хотела почитать. В итоге ты не уверен, успеешь ли купить книгу до того, как она исчезнет из продажи.

В основном я смотрю YouTube — стендап‑комиков, блогеров. Сейчас у них, по ощущениям, два пути: либо они признаются «нежелательными», либо полностью уходят на отечественные площадки. Российские аналоги я принципиально не смотрю, поэтому те, кто туда перешел, для меня просто пропали.

У моих ровесников почти нет трудностей с обходами. Кажется, что подростки младше нас разбираются в этом еще лучше: когда в 2022‑м только заблокировали TikTok, они спокойно ставили модифицированные версии, пока мы только разбирались, как это вообще работает. Часто мы помогаем и преподавателям: устанавливаем им VPN, пошагово объясняем, что нажимать.

У меня сначала был один популярный VPN, но в какой‑то момент он перестал работать. В тот день я заблудилась в городе: не могла открыть карту и написать родителям, пришлось спускаться в метро и ловить Wi‑Fi. После этого я решилась на «радикальные» методы: меняла регион в App Store, использовала иностранный номер, придумывала адрес, скачивала новые VPN. Они какое‑то время работали, потом тоже переставали подключаться. Сейчас у нас с родителями платная подписка, которая пока держится, но сервера приходится постоянно менять.

Самое неприятное — постоянное напряжение из‑за базовых вещей. Еще несколько лет назад я не могла представить, что телефон иногда превращается в «кирпич». Теперь регулярно думаю о том, что в какой‑то момент могут отключить вообще все.

Если VPN полностью перестанут работать, я даже не представляю, что буду делать. Контент, который я получаю благодаря обходам, занимает огромную часть жизни — и не только у подростков. Это способ общаться, понимать, как живут другие люди, что они думают, что происходит в мире. Без этого остаешься в очень маленьком замкнутом пространстве: дом, учеба и ничего больше.

Если же этот сценарий все‑таки реализуется, скорее всего, всех окончательно «перегонят» во VK. Только бы не в «Макс» — это уже выглядело бы как финальная стадия.

О мартовских протестах против блокировок я слышала. Преподавательница прямо сказала, что нам лучше никуда не ходить. Есть ощущение, что такие инициативы могут использоваться силовыми структурами просто как способ отметить тех, кто выйдет. В моем кругу большинство — несовершеннолетние, и уже поэтому никто не готов рисковать. Я сама, скорее всего, тоже не пошла бы, хотя иногда очень хочется. При этом каждый день слышу недовольство людей, но у многих почти не осталось веры, что протест что‑то изменит.

Среди сверстников я часто вижу скепсис и даже агрессию. Встречаются фразы вроде «опять эти либералы», «слишком „woke“» — и это говорят подростки. Я от этого впадаю в ступор и не понимаю, это влияние семьи или усталость, которая выливается в цинизм. В моих глазах есть базовые права, которые должны соблюдаться всегда. Иногда я вступаю в споры, но редко: часто видно, что человек уже не готов менять мнение.

Думать о будущем очень тяжело. Я всю жизнь провела в одном городе, одной школе, с одними и теми же людьми и теперь не понимаю, что делать дальше: рисковать и уезжать или пытаться оставаться. К взрослым за советом обратиться сложно: они жили в другое время и сами не знают, что посоветовать сейчас.

Каждый день думаю об учебе за границей. Не только из‑за блокировок: давит общая атмосфера ограничений — цензура фильмов и книг, списки «иностранных агентов», отмены концертов. Почти постоянно есть чувство, что тебе не дают увидеть полную картину. При этом страшно представить себя в одиночестве в другой стране. Иногда кажется, что эмиграция — единственный разумный выход, а иногда — что это просто романтизированная идея «там, где нас нет, лучше».

Помню, как в 2022 году я ругалась с людьми в чатах, очень тяжело переживая происходящее. Тогда казалось, что большинство, как и я, не хочет войны. Сейчас, после множества разговоров, так уже не кажется — и это ощущение все сильнее перевешивает то хорошее, к чему я здесь привязана.

Постоянная необходимость включать VPN уже не вызывает у меня сильных эмоций — это давно стало чем‑то привычным. Но в быту, конечно, мешает: VPN то не работает, то его каждый раз нужно отдельно включать и выключать. С зарубежных сайтов без него ничего не открывается, а часть российских сервисов, наоборот, отказывается работать с включенной защитой.

Серьезных провалов в учебе из‑за блокировок у меня не было. Но мелкие ситуации случаются. Недавно я списывал информатику: отправил задание в нейросеть, она начала отвечать, а потом перестала работать, потому что отвалился VPN. Код так и не пришел. В итоге я просто открыл другую модель, которая работает без обходов, и решил задачу через нее. Бывает, что не получается связаться с репетиторами — хотя иногда я сам этим пользуюсь, делая вид, что «ничего не работает», чтобы пропустить занятие.

Кроме чат‑ботов и мессенджеров, мне часто нужен YouTube: и для учебы, когда нужно быстро освежить тему, и для развлечений — сериалы, фильмы. Сейчас пересматриваю киновселенную Marvel в хронологическом порядке. Иногда что‑то смотрю не на YouTube, а на VK Видео или на других платформах, которые нахожу просто через поиск.

Из способов обхода я использую почти только VPN. Один мой друг скачал специальное приложение для доступа к телеграму без обходов, но сам я к нему пока не обращался.

Кажется, что больше всего реально занимаются обходами именно молодые. Кому‑то нужно общаться с друзьями за рубежом, кто‑то подрабатывает в заблокированных соцсетях. Сейчас почти все подростки умеют пользоваться VPN — без него никуда не зайдешь и ничего не сделаешь, кроме разве что отдельных игр.

Что будет дальше, я не знаю. Недавно мелькали новости, что блокировку телеграма могут ослабить из‑за массового недовольства. Мне и самому кажется, что этот мессенджер нельзя назвать чем‑то, что «подрывает государственные ценности».

Про митинги против блокировок я практически ничего не слышал, и мои друзья, кажется, тоже. Даже если бы знал, вряд ли пошел бы: во‑первых, меня бы не отпустили родители, во‑вторых, мне это не очень интересно. Есть ощущение, что мой голос там ничего не решит, а проблем в стране и без телеграма хватает.

Политика в целом меня мало интересует. Я понимаю рассуждения о том, что гражданин должен интересоваться политической жизнью своей страны, но, если честно, мне всегда было все равно. Видео, где политики кричат друг на друга и устраивают шоу, кажутся просто странными. Думаю, что‑то подобное кому‑то нужно, чтобы не скатиться в крайности, но лично для себя я в этом смысла не вижу.

В будущем хочу заняться бизнесом. С детства говорил, что буду как дедушка, который этим занимается. Насколько сейчас хорошо в России с предпринимательством, глубоко не изучал — понятно, что многое зависит от ниши и конкуренции.

Блокировки по‑разному отражаются на бизнесе. Где‑то, возможно, даже положительно: крупные западные бренды ушли с рынка, и у локальных компаний появились возможности. Но тем, кто зарабатывает на зарубежных платформах, понятно, очень тяжело. Жить с мыслью, что в любой момент твой проект могут «отрубить» одним решением, — неприятно.

О переезде я серьезно не думал. Мне нравится Москва. Когда бывал за границей, часто казалось, что многие города в чем‑то отстают: у нас можно заказать что‑то ночью, а там нет. По ощущениям, Москва безопаснее многих европейских городов и в целом более развита. Здесь мой дом, семья, знакомые — все привычно и понятно. Поэтому пока не представляю себе жизнь где‑то еще.

Я начала активно интересоваться политикой еще в 2021 году, на волне митингов. Старший брат много рассказывал мне о происходящем, я читала новости, пыталась разобраться. Когда началась война, поток ужасающих новостей стал таким, что я поняла: если буду продолжать в том же режиме, просто разрушу себя изнутри. В итоге у меня диагностировали тяжелую депрессию.

Примерно два года назад я сознательно перестала эмоционально реагировать на каждое новое решение властей. Наступило выгорание: было ощущение, что сколько ни читай новости, лучше не становится.

Новые блокировки вызывают скорее нервный смех: это в каком‑то смысле ожидаемо, но каждый раз выглядит абсурдно. Я смотрю на происходящее с разочарованием и отчасти с презрением. Мне 17, я буквально выросла в интернете: первый сенсорный телефон с доступом в сеть появился у меня в начальной школе, и вся жизнь с тех пор так или иначе связана с приложениями и соцсетями, которые сегодня активно ограничивают. Телеграм, YouTube, игровые и образовательные сервисы — полноценных аналогов им просто нет. В какой‑то момент даже популярную шахматную платформу заблокировали — сложно представить, чем можно оправдать подобные решения.

В моем окружении последние лет пять телеграмом пользуются все — включая родителей и бабушку. Брат живет в Швейцарии, и раньше мы свободно созванивались по мессенджерам, а теперь приходится придумывать обходные маршруты: ставить прокси, модифицированные приложения, DNS‑серверы. При этом ты понимаешь, что часть этих решений сами по себе небезопасны, но все равно они кажутся менее рискованными, чем полный уход, например, во VK или «Макс».

Еще несколько лет назад я в принципе не представляла, что такое прокси или DNS‑сервер, а сейчас привычка все это включать и выключать закрепилась на уровне автоматизма. На ноутбуке у меня установлен отдельный инструмент, который перенаправляет трафик YouTube и Discord в обход ограничений.

Блокировки мешают и в учебе, и в отдыхе. Когда‑то классный чат велся в телеграме, теперь его перенесли во VK. С репетиторами мы привыкли заниматься в Discord, потом это стало почти невозможно, пришлось переходить в другие сервисы. Zoom еще кое‑как работает, а некоторые российские аналоги сильно лагают: качественно заниматься там трудно.

Сейчас я заканчиваю школу, поэтому развлекательного контента потребляю меньше. Утром могу пролистать TikTok, чтобы проснуться, вечером — посмотреть ролик на YouTube. Даже для того, чтобы поиграть в популярную мобильную игру, нужен обходной инструмент.

Фактически, для моего поколения умение обходить блокировки стало таким же естественным навыком, как умение пользоваться смартфоном. Без этого большая часть интернета закрыта. Даже родители постепенно втягиваются, хотя многим взрослым попросту лень разбираться, и они выбирают менее удобные, но официально одобренные аналоги.

Я сильно сомневаюсь, что государство остановится на уже введенных мерах: слишком много западных сервисов еще можно перекрыть. Снаружи это выглядит так, будто кто‑то просто «вошел во вкус», добавляя людям все больше дискомфорта.

О молодежном движении, которое призывало выходить на акции против блокировок, я слышала, но к самому этому сообществу отношусь настороженно: часть заявлений так и осталась неподтвержденной. Зато на этом фоне появились инициативы других активистов, которые пытались согласовать митинги официально. Мы с друзьями собирались пойти 29 марта, но в итоге все запуталось с переносами и отказами. Возникает ощущение, что согласовать что‑то по‑настоящему почти невозможно, хотя сами попытки уже кажутся важным шагом.

Я придерживаюсь либеральных взглядов, и многие близкие мне люди тоже. Это даже не просто интерес к политике, а желание сделать хоть что‑то. Понимая, что единственный митинг систему не изменит, все равно хочется хотя бы обозначить свою позицию.

Честно говоря, я не вижу для себя будущего в России. Очень люблю страну, культуру, язык, людей — все, кроме политического курса. Но понимаю, что если в ближайшее время ничего не начнет меняться, я не смогу строить здесь долгосрочную жизнь. Не хочу жертвовать собственным будущим только ради того, что люблю родную страну. Одна я ничего не смогу изменить, а многие люди объективно боятся выходить на протесты — и это можно понять.

План такой: поступить в магистратуру в одной из европейских стран и хотя бы какое‑то время пожить там. Если в России к тому моменту ничего не изменится, возможно, останусь за границей надолго. Для того, чтобы я захотела вернуться, нужна реальная смена политического курса. Пока же, по ощущениям, мы движемся в сторону все более жесткой модели управления.

Я хочу жить в свободной стране и не бояться случайного слова. Не бояться, что обычные проявления близости на улице кто‑то трактует как «пропаганду». Для человека с хрупким психическим здоровьем такая атмосфера особенно тяжелая.

Сейчас я учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ожидать от завтрашнего дня, хотя должна думать о будущем. Порой кажется, что силы заканчиваются, но я очень надеюсь, что что‑то все‑таки изменится — и люди начнут внимательнее относиться к информации, искать независимые источники и защищать свое право на нормальный интернет.