После начала масштабных блокировок и усиления давления на VPN‑сервисы российские власти столкнулись с критикой даже со стороны тех, кто прежде публично их не оспаривал. Многие люди впервые за время большой войны России с Украиной задумались об эмиграции. Политологи отмечают, что режим оказался на пороге внутреннего раскола: жесткий курс на ограничение интернета вызывает раздражение у технократов и значительной части политической элиты.
Крушение привычного цифрового уклада
Признаков нарастающих проблем у нынешней системы накопилось немало. Общество уже привыкло к постоянному росту числа запретов, но в последние недели новые ограничения вводятся настолько быстро, что люди не успевают к ним адаптироваться. При этом все чаще под удар попадают повседневные потребности и базовые цифровые сервисы.
За два десятилетия жители страны освоили удобную цифровую инфраструктуру: множество услуг и товаров стало доступно онлайн, быстро и относительно качественно, даже несмотря на ощущение «цифрового концлагеря». Первые военные ограничения почти не затронули эту сферу: заблокированные иностранные соцсети никогда не были массовыми, популярные платформы продолжали использовать через VPN, мессенджеры быстро сменяли друг друга.
Теперь же привычный цифровой мир начал разрушаться за считаные недели. Сначала — продолжительные сбои мобильного интернета, затем — блокировка крупнейшего мессенджера и попытка загнать всех пользователей в государственный сервис MAX, а следом под удар попали и VPN. Телевидение стало рассказывать о «пользе цифрового детокса» и «возвращении к живому общению», но такая риторика слабо находит отклик в глубоко цифровизированном обществе.
Даже внутри власти последствия происходящего осознают смутно. Инициатива по закручиванию цифровых гаек исходит от силовых структур, политическое сопровождение практически отсутствует, а рядовые исполнители нередко сами скептически относятся к новым запретам. Над всем этим стоит глава государства, который одобряет предлагаемые меры, не вникая в технические и социальные нюансы.
В итоге форсированный курс на цензуру и блокировки сталкивается с негласным сопротивлением на нижних уровнях власти, открытой критикой даже от лоялистов и растущим раздражением бизнеса, местами переходящим в панику. Ситуацию усугубляют регулярные и масштабные сбои: то, что вчера казалось элементарным — например, оплата картой, — внезапно становится невозможным.
Для рядового пользователя картинка выглядит однозначно мрачной: интернет нестабилен, видео не отправляются, звонки не проходят, VPN постоянно «падает», оплатить что‑либо картой сложно, снять деньги проблематично. Даже если сбои удается устранить, остается ощущение, что на цифровую инфраструктуру больше нельзя полностью положиться.
Растущее недовольство накапливается всего за несколько месяцев до выборов в Госдуму. Вопрос здесь не в том, сможет ли власть обеспечить нужный результат, — сомнений в этом немного, — а в том, как провести кампанию и голосование без сбоев, когда контроль над общественным настроением ослабевает, а ключевые инструменты давления сосредоточены в руках силовиков.
Кураторы внутренней политики заинтересованы в продвижении госмессенджера, однако за годы они привыкли работать через Telegram с его неформальными сетями и сложившимися правилами игры. Именно там сегодня сконцентрированы электоральные и информационные коммуникации.
Переход в MAX принципиально меняет баланс: это среда, полностью прозрачная для спецслужб, где вся политическая и информационная активность легко отслеживается и переплетается с экономическими интересами. Для чиновников и представителей элит использование такого инструмента означает не просто взаимодействие с силовиками (к которому они привыкли), а резкое повышение собственной уязвимости.
Безопасность против безопасности
Расширение влияния силовиков на внутреннюю политику идет уже давно, но формально за выборы по‑прежнему отвечает политический блок администрации, а не силовые структуры. Там, несмотря на недоверие к зарубежным сервисам, все сильнее раздражены методом борьбы с ними.
Кураторов внутренней политики тревожит непредсказуемость происходящего и стремительное сокращение их влияния на принятие решений. Меры, напрямую влияющие на отношение граждан к власти, принимаются в обход этого блока. Дополнительную неопределенность создают неясные военные цели в Украине и туманная дипломатическая стратегия.
Как выстраивать кампанию, если очередной неожиданный сбой способен за день перевернуть общественные настроения? Неясно даже, будут ли выборы проходить на фоне эскалации или в более спокойной обстановке. В таких условиях фокус неизбежно сдвигается к административному принуждению, а не к работе с идеологией и нарративами. Это автоматически уменьшает роль политического блока.
Война дала силовикам дополнительный ресурс для продвижения желательных им решений под лозунгами «безопасности» в максимально широком смысле. Но этот курс все чаще реализуется в ущерб более конкретной и практической безопасности. Абстрактная «защита государства» оборачивается снижением безопасности для жителей приграничных регионов, бизнеса и бюрократии.
Во имя цифрового контроля, например, отключают связь в приграничных областях, жертвуя оперативными оповещениями о ракетных и артиллерийских ударах. Сложности со связью испытывают и военные, для которых устойчивые каналы коммуникации — вопрос выживания. Мелкий бизнес, зависимый от онлайн‑рекламы и дистанционных продаж, оказывается на грани выживания. Даже проведение формально несвободных, но убедительно оформленных выборов — задача, напрямую связанная с устойчивостью режима, — отходит на второй план по сравнению с установлением всеобъемлющего контроля над интернетом.
Так складывается парадоксальная ситуация, когда не только общество, но и отдельные сегменты самой власти чувствуют себя менее защищенными из‑за того, что государство непрерывно расширяет инструменты контроля ради борьбы с гипотетическими угрозами. После нескольких лет войны в системе фактически не осталось противовеса силовым ведомствам, а роль высшего руководства все больше сводится к одобрению уже подготовленных решений.
Публичные высказывания президента показывают: силовые структуры получили от него карт‑бланш на новые запреты, но одновременно демонстрируют, насколько он далек от технической стороны вопроса и не стремится в нее погружаться.
Элиты против силовиков: кто кого
При этом и для самих силовиков перспектива остается неоднозначной. Несмотря на доминирование силового подхода, институты системы в целом сохранили довоенную архитектуру. Значимое влияние по‑прежнему имеют технократы, определяющие экономический курс; крупные корпорации, от которых зависит наполнение бюджета; политический блок, усиливший позиции за счет расширения своей сферы ответственности. Политика тотального цифрового контроля реализуется без их согласия и часто вразрез с их интересами.
Это ставит вопрос о том, кто в итоге подчинит себе систему. Усиливающееся сопротивление элиты толкает силовые ведомства к еще более жестким шагам и попыткам окончательно перестроить государственный механизм под собственные нужды. На публичные возражения, в том числе от лоялистов, логичным ответом становятся новые репрессивные меры.
Дальше встает новый вопрос: приведет ли ужесточение курса к росту внутреннего сопротивления и смогут ли силовики с ним справиться? Большую роль здесь играет восприятие фигуры президента: все чаще его описывают как уставшего и возрастного лидера, который не знает, как завершить войну и как добиться победы, дистанцируется от реальной повестки и не стремится вмешиваться в тактику действий «профессионалов».
Сила была главным ресурсом президента и опорой всей конструкции власти. Ослабевший лидер оказывается не нужен никому, в том числе и силовым структурам. На этом фоне борьба за новую конфигурацию воюющей России входит в активную фазу, а конфликт вокруг цифровых блокировок и контроля над интернетом становится лишь одним из ключевых проявлений этого процесса.
